Вы здесь

Сибірська проза І.Т.Калашникова

Автор: 
Тризна Вікторія Марківна
Тип работы: 
Дис. канд. наук
Год: 
2004
Артикул:
0404U000878
99 грн
(320 руб)
Добавить в корзину

Содержимое

ГЛАВА 2.
ПРОБЛЕМАТИКА ПРОИЗВЕДЕНИЙ И.Т.КАЛАШНИКОВА
2.1.
Основной проблемой, стоявшей перед И.Т.Калашниковым и его земляками-писателями, было изображение в художественной литературе, и прежде всего в прозе, Сибири в ее прошлом и настоящем. "И сию повесть, - указывал романист в предисловии к "Изгнанникам", - как и два прежних моих романа, издаю я с целью: знакомить моих читателей с Сибирью. <...> Носясь мечтою в пределах Сибири, я должен был, по необходимости, писать ландшафты тамошней природы и изображать тамошние нравы и обычаи; отсюда и родилось мое намерение: романы мои предать печати, дабы познакомить с Сибирью моих соотечественников или, по крайней мере, тех из них, которые не имеют ни охоты, ни времени заниматься сочинениями другого рода" [69,443-444]. Именно эта центральная проблема и определила идейно-тематическое пространство сибирской прозы 1-й трети XIX века.
Литература Сибири, как справедливо указывает Ю.С.Постнов, "развивалась в русле тех же направлений, которые возникали и сменяли друг друга в литературе общерусской. В основе литературной жизни Сибири, как и других областей, лежали общие для страны социально-экономические факторы, ее содержание и характер определялись теми же этапами общественного развития, что и в центре, хотя это и не исключало черт местного своеобразия" [131,4].
Говоря о сибирской литературе как части литературы общерусской, следует указать и специфические черты местного литературного движения. Недооценка их, по мнению авторов фундаментальных "Очерков русской литературы Сибири", "неизбежно ведет к обеднению общего литературного процесса в России, поскольку литература страны обогащается "областными"
мотивами, тем более когда речь идет о Сибири, где специфика выражена ярче, чем в других регионах страны" [116,14].
Прежде чем перейти к анализу идейно-тематического пространства произведений Калашникова и современных ему писателей-сибиряков, представляется необходимым указать на некоторые специфические исторические условия формирования сибирской романтической прозы 30-х годов XIX века.
Нужно, прежде всего, иметь в виду тот факт, что в Сибири фактически не существовало крепостного права в виде помещичьего землевладения. Это сыграло важную роль в истории самого края и во многом определило и лицо его литературы. Активная политическая жизнь здесь началась уже после разгрома восстания декабристов. Многие из них, попав в ссылку, оказали огромное влияние на общественную и культурную жизнь Сибири. Вследствие этого конец 20-х - начало 30-х годов XIX века ознаменовался подъемом литературного движения края, в то время как духовная жизнь "центра" России находилась в тисках николаевской реакции.
При отсутствии крепостного права в Сибири местное население испытывало не меньший гнет, чем народ в центральных губерниях империи. Социальные контрасты здесь "выступали особенно ярко, что являлось второй характерной, отличительной чертой края. Действия сибирских сатрапов превосходили своей жестокостью и уродством самые страшные проявления аракчеевщины в Центральной России. Это, естественно, тормозило духовное развитие Сибири, усугубляло дикость и грубость местных нравов, обесценивало человеческую жизнь. Но одновременно такое положение вызывало протест всех честных людей, пробуждало острое недовольство в среде крестьянства, приводило к коллективным выступлениям рабочих золотых приисков, выливалось в стихийные восстания представителей местных народностей" [116,15]. Подобное положение дел накладывало
определенный отпечаток на развитие сибирской культуры и литературы. В ней отражался протест против существующего порядка вещей.
Сибирские исследователи точно охарактеризовали специфику преломления в местных условиях противоречий между дворянством и буржуазией, характерных для общественной жизни России первой половины XIX века. На рубеже XVIII и XIX вв. "сибирское купечество в своей борьбе против царской администрации объединялось с духовенством, чиновниками и представителями демократических низов. В этот "героический период" своего существования буржуазия Сибири испытывала потребность в создании собственной культуры, житейской философии, литературы. В лице своих лучших представителей сибирское купечество, по крайней мере до 40-х годов XIX в., выступало как прогрессивная сила и влияло положительным образом на развитие местной культуры, выполняя в условиях Сибири ту же роль, которую играло в Центральной России передовое дворянство. Заинтересованное в изучении края, его природных ресурсов, экономики и истории, купечество содействовало развитию в литературе Сибири краеведческих и просветительских начал. Именно тогда впервые зародились идеи областничества, появились надежды (оказавшиеся недолговечными), что сибирская буржуазия пойдет "по пути американской" и сможет выдвинуть из своей среды "собственных вашингтонов" [116,16].
Первыми в этой когорте были Н.А.Полевой и его современники - сибирские прозаики 30-х годов Калашников, Бобылев, Щукин. Это был своеобразный духовно-культурный узел, сформировавшийся в Иркутске. К этой же группе относились и И.Миллер, И.Виноградский, И.Голубцов, В.Антропов, А.Лосев и др. Тематика их произведений была преимущественно краеведческой. Прежде всего, это всевозможные "описания" края: "Краткое описание Киренского уезда", "Общий взгляд на Иркутскую губернию", "Описание Тельминской суконной фабрики". Кроме того, статьи о краевой торговле, о землетрясениях, о минеральных источниках, этнографии, местных диалектах.
Деятельность иркутского кружка литераторов 1-й трети XIX века наиболее полно была исследована М.К.Азадовским. Говоря о краеведческой литературе иркутян, он указывал, что та "носит определенный специфический характер. Отдельные произведения - часто сухи, академичны, иногда кажутся даже какими-то "казенными справками", но в своей совокупности они приобретают особый смысл. Их цели явно пропагандистские и потому порой в них звучит боевой и страстный тон. Это - не только опыты изучения и познания края, но и пропаганда его, стрем